Гостиница знатной дамы для приема близких знакомых

Гостиная знатной дамы для приема близких знакомых | Поле Чудес ответы

Наша "старушка" готовится к приему гостей: белится, подкрашивается, подчищается. .. Как жаль, что из дам попадают только жены академиков, ужасно обидно, . Я с трудом проникла через толпу, встречая кое-где знакомых. в какую гостиницу ехать и какой такси (автомобиль) повезет. В Риге мы провели целый месяц и жили в гостинице на Вокзальной улице. Салона для приёма гостей у нас, собственно, не было. . Нитушка выскочила однажды через калитку нашего сада и порвала платье одной “ знатной дамы”. .. Знакомые часто приезжали на несколько дней и ночевали у нас. Я хозяин гостиницы, Керштинг, -- представился он новоприбывшему. Герман покраснел, ему живо припомнился прием у генерала Сала и его .. Наши знатные дамы слишком избаловали короля своей податливостью, они .. Близкие знакомые не без основания считали его холодным.

До года дела шли блестяще. У Чапмена наконец было достаточно денег, чтобы жить так, как ему нравилось. Но уже через пару месяцев после помолвки выяснилось, что бандит сожительствует также с танцовщицей Фредой Стивенсон, восходящей звездой лондонского кабаре.

Впереди маячил десятилетний срок за бандитизм. Естественно, он тут же воспользовался этим шансом и сбежал на Нормандские острова. Увы, Эдди недооценил возможности британской полиции.

Его выследили уже после первой недели пребывания в отеле, и однажды вечером вооруженный отряд полицейских ворвался в ресторан, где знаменитый гелигнитовый бандит романтически ужинал со своей возлюбленной. Эдди не ударил в грязь лицом: Все пристани острова Джерси были перекрыты. Тут уже правосудие взялось за него со всей строгостью закона. Эдварда Чапмена приговорили к одному году тюрьмы на острове Джерси за нарушение местных законов и к последующей экстрадиции в Лондон для отбывания срока уже за столичные преступления.

Агент Абвера Жизнь в тюрьме определенно не входила в планы Эдди. Это было самое бесславное, самое темное время его жизни. Однако прирожденный авантюрист и тут не терял времени зря. Для начала он занялся самообразованием. Вся библиотека в тюрьме Джерси была перечитана дважды. Эдди также попытался подтянуть свой немецкий и выучить французский. Этот шанс появился с совершенно неожиданной стороны.

В Европе началась Вторая мировая война, и остров оказался захвачен немцами. Условия содержания в тюрьме стали еще хуже. Тут Эдди, мозг которого в критической ситуации работал в лихорадочном темпе, придумал кое-какой план. Во-первых, он умел обращаться с взрывчатыми веществами. Во-вторых, мог легко доказать свои непростые отношения с британским правительством, которое хотело лишить его десяти лет вольной жизни. В-третьих, он знал многих в Лондоне и мог легко затеряться в Сохо, тем более в военной суете.

Эдди изложил эти соображения в письме и отправил его немецкому генералу, который командовал оккупированными Нормандскими островами. Ответа не было много недель. Это была хоть какая-то перемена по крайней мере, открывался доступ к новой библиотеке, да еще и на французском языке. Однако он рано радовался. Французская тюрьма Форт-де-Роменвиль оказалась на редкость суровым местом, известным одной любопытной традицией. Как только фашисты узнавали о какой-либо диверсии со стороны Сопротивления, некоторое количество заключенных зависело от тяжести диверсии они отправляли на казнь.

Заключенные жили в атмосфере постоянного страха и отчаяния, что породило еще один феномен: Люди из последних сил стремились насладиться уходящей жизнью. Конечно, Эдди с любопытством и одобрением отнесся к этим порядкам. Школа шпионов Впервые за два года Эдвард проснулся в мягкой постели. Окно его спальни выходило в сад. Дубовые панели на стенах, белоснежное белье, столовая с гобеленами Здесь в течение трех месяцев новый агент под руководством своего начальника, доктора Гронинга, изучал премудрости радиосвязи, работы со взрывчаткой и рукопашного боя.

По вечерам Эдди в компании других агентов наслаждался роскошными ужинами и французскими винами. Надо сказать, что Чапмен, безусловно, вытянул счастливый билет. Когда стало ясно, что Великобритания намерена вступить в войну, Абвер начал лихорадочно искать людей, которых можно было бы завербовать в качестве английских агентов.

Во время обучения Эдди продемонстрировал все свои таланты. Этот двухмоторный высокоплан был почти целиком сделан из дерева, так что немецкие радары не могли его засечь. Перевербовка Эдди не догадывался о том, что на земле его уже ждали. Британская разведка особенно удачно работала с дешифровкой немецких сообщений, так что о десанте в районе Кембриджа было известно заранее.

Однако, когда отважного десантника задержали, он повел себя самым остроумным образом: Эдди заявил, что сотрудничество с немцами и сам десант были спланированы им исключительно для того, чтобы попасть на родину и предложить свои услуги королеве.

Ведь наверняка ее величество не откажется от своего человека в самом сердце фашистской разведки? Конечно же ее величество была не. Более того, британская служба безопасности М15 даже организовала особую операцию по улавливанию и перевербовке немецких агентов, так что Эдвард снова попал в струю.

С Чапменом немедленно заключили договор о сотрудничестве и намекнули, что ему не только простят былые преступления, но и щедро оплатят все возможные риски. Кроме того, немецкие гонорары новорожденному агенту Зигзагу также разрешалось сохранить. Кто бы возражал против такого предложения? Конечно, не Эдвард Чапмен!

Чтобы укрепить доверие Абвера к своему агенту, был разработан замечательный план. Его автором являлся настоящий волшебник промышленной маскировки Джаспер Макелин.

В лондонских газетах напечатали о печальных последствиях подрывной деятельности фашистских агентов. Фрицхен исполнил задание, о чем и отправил закодированное сообщение при помощи своей радиостанции. Доблестного агента немедленно было решено представить к высокой военной награде. Конец агента Зигзага Шел год. Норвежская шпионская тренировочная база оказалась ничуть не хуже французской.

Впрочем, эта идиллия не могла продолжаться долго. Что делать, пришлось покинуть очаровательную норвежку и снова прыгать с дурацким парашютом в объятия М Мороз был сухим, и снег так весело хрустел под ногами. Супружеская жизнь моих родителей была не очень весёлой. Некоторое время после свадьбы они поддерживали знакомство с коллегами моего отца и их семьями.

Но отец был ужасно ревнив, и моя мать обычно чувствовала себя очень неловко. Поэтому она вскоре отказалась от этого общества. Возле лампы над столом посреди комнаты висел звонок для прислуги.

Александр Ралот

Тяжёлый буфет стоял как раз позади бывшей гувернантки моей матери, которая сидела с нами за столом и разливала чай из самовара. Если ей нужна была одна единственная чайная ложка из кухни, она нажимала на кнопку звонка. Её властные манеры не вызывали особой симпатии персонала.

На самом деле, её просто ненавидели, и я её тоже терпеть не могла. Между гувернанткой и персоналом постоянно бывали скандалы. У неё был невыносимый характер, а иногда она просто исходила ядом и желчью. Моему маленькому брату Сергею она всегда давала кусок сахара, чтобы он не плакал, в результате у него были плохие зубы.

Book: Галантные дамы

В коридоре раздавались звонки, как в гостинице. Они сообщали, кого вызывали и из какой комнаты. Один раз нажать — для первой горничной, два раза нажать — для второй горничной.

Первая горничная должна была пройти из кухни через всю квартиру по длинному широкому коридору, чтобы принести гувернантке ложку. Эта горничная накрывала также на стол и была обязана носить чёрное платье с белым фартуком и чепец. Она помогала ей одеваться, сопровождала в театр и снимала её ботики. В общем это была неплохая работа. При этом она могла даже видеть спектакли Станиславского. Мои родители не хотели никакого повара, видимо, у них был плохой опыт. Они наняли кухарку, которая была мастером в своём деле.

На пробу она должна была приготовить рубленые котлеты, с чем отлично справилась, и с тех пор жила у нас весьма вольготно. Она закупала продукты и получала проценты от продавцов. Кроме того, воровала, как сорока. Хозяйскими продуктами она могла прокормить всю свою родню. У кухарки была помощница, она мыла посуду, чистила картофель и другие овощи, а также держала кухню в чистоте. Кроме них, была ещё, конечно, няня. С моей первой няней я устроила настоящий театр.

Я была тогда совсем ещё маленькой — 3 или 4 года. Однажды, когда мои родные были в сборе, я взяла и выпорола все мои куклы. Те, кто это видел, поняли, что моя няня делает то же самое со мной, и её выгнали.

С ранних лет я понимала, что такое прислуга, и знала, чего я хотела. В моей комнате потом распоряжалась другая няня, бывшая кормилица моей матери Александра Евграфовна.

У нас был извозчик, его звали Алексей. Когда было холодно, они пили водку и закусывали хлебом. Разница между немцами и русскими была в том, что немцы пили пиво и к нему потом — шнапс, а русские после водки ели хлеб. В народе говорилось, что извозчикам нужны семь одёжек, потому что зимой бывало очень холодно. Их авторитет среди коллег зависел от того, как много на них было надето.

Прохожие давали нищим на улицах талоны, по которым те могли получить хлеб и суп. Нищие же просили денег, потому что им хотелось купить водку. Квартира Алексея была поблизости. У него был телефон, и мой отец мог просто позвонить, если хотел, чтобы Алексей запрягал.

Его жена, болезненная и всегда печальная женщина, была у нас прачкой. Мой отец был общительным и простым в обхождении человеком. Когда извозчик с экипажем приезжал, он спрашивал: Дворник Олег был постоянно пьян, иногда его окунали головой в воду, чтобы он пришёл в.

Но отец всё равно его не выгонял. Олег был моим любимцем, сейчас я уже и не помню, почему он мне так нравился. Он получал от меня подарки своим детям, а на Рождество я украшала им ёлку, для чего взбиралась вверх по лестнице. Извозчик тоже получал от меня чаевые. Наверно, это было скорее игрой, я чувствовала себя такой щедрой.

Ещё одну служанку, которую я очень любила, финку по национальности, мой отец уволил, потому что она отказывалась надевать чепец. В этом случае он оказался нетерпимым. В комнате отца, которая находилась во второй половине нашей двойной квартиры стоял огромный письменный стол.

Мой отец был заядлым курильщиком, и пепельницы в доме всегда были полны. Рядом был будуар моей матери с белыми шёлковыми обоями, в котором был постелен светлый, очень дорогой ковёр. Однажды дальний родственник моего отца приехал к нам из Одессы и привёз моей матери в подарок огромную коробку шоколадных конфет.

Когда он хотел попрощаться, мать пошла проводить его до двери, оставив при этом открытую коробку лежащей на табурете, что имело досадные последствия. Незадолго до этого я получила в подарок от моих родителей маленького, словно пушистый комочек, белого с жёлтыми пятнами щенка.

Продавец утверждал, что это шпиц. Я назвала собачку Нитушка, по имени опереточной героини. Постепенно этот комочек превратился в настоящую лайку, сибирской породы собаку, пригодную для санной упряжки.

Итак, Нитушка нажралась конфет, и ей стало плохо. Её вырвало на дорогой ковёр, и крик стоял страшный. Ковёр отдали чистить, а собаку наказали. Я всегда очень любила животных, но предпочитала непородистых и хотела им обеспечить такую же хорошую жизнь, как и породистым. Когда моя Нитушка была ещё маленькой, она заразилась чумкой и очень сильно болела. Я хотела сделать для неё что-то приятное, так мне было её жаль. Я пошла в дорогой гастроном и купила ей цыплёнка.

Когда взрослые увидели, что я собираюсь угостить собаку таким дорогим обедом, они стали рассказывать о том, в какой нужде живут люди во всём в мире, и упрекали меня, что я люблю животных больше, чем людей. В конце концов, взрослые съели цыплёнка, а моей собаке достались только кости. Моя мать была беременна, когда умер мой брат Александр. Собака чувствовала её горе и не отходила от неё. Какой бы ласковой и преданной ни была Нитушка, но она могла и кусаться.

Временами собака воображала себя беременной, её молочные железы набухали, и она становилась кусачей. Нитушка спала со мной, и по утрам я иногда боялась вставать. Если я поворачивалась в постели, она кусала меня за ноги. Её муж пришёл к нам возмущённый и хотел вызвать на дуэль моего отца, на что отец сказал: Если собака кусала служанку, то ей давали 5 рублей. Поскольку служанки получали в месяц скромное жалованье около 15 рублей, то можно понять, что они совсем не сердились, если Нитушка их кусала!

Многие ставили в вербное воскресенье вербы в комнаты. Если ивовые веточки в вазах пускали корни, их сажали в горшки. В страстную неделю был пост, а в страстную субботу многие целый день ничего не ели, строгие верующие — до самого утра.

В полночь мы совершали крестный ход с церковными хоругвями вокруг церкви, пел хор. Подобную процессию можно увидеть и теперь в небольшой православной церкви на Гогенцоллерндамм в Берлине. Этот праздник не имеет, конечно, того просветления и торжественности, как в прежние дни. Когда утром мы приходили домой после строгого поста, нас ожидали изысканные кушанья, и начиналось сущее обжорство. Молочный поросёнок и ветчина лежали в центре на плотно заставленном столе. Подавался жареный гусь, куличи, пироги и крашеные яйца.

Напитки в зависимости от материальных возможностей — шампанское или водка. Рождество в России было скорее праздником для детей. В переулке рядом с Невским проспектом была ярмарка, где можно было купить всё что угодно. Там были игрушки, надувные шары, сладости, живые кролики, птицы и собаки. В трубочках, которые были наполнены водой, находились маленькие человечки.

При этом действовало какое-то химическое вещество — человечки всплывали наверх, если их нагревали руками. Более дешёвые варианты приводили в движение воздуходувками. Устраивались соревнования, кто быстрее и больше запихнёт в себя блинов. В е годы в Шарлоттенбурге на каждом углу можно было заказать блины. Когда война закончилась, японцы предоставили моему отцу выбор: Моя мама очень боялась, что он может погибнуть, но вскоре получила письмо от командующего генерала действующих войск, в котором сообщалось, что мой отец в полном здравии и лечит своих солдат.

Она, конечно, очень скучала по нему, но и гордилась. Перед своим возвращением в Россию он получил от японцев саблю за храбрость. Среди его боевых товарищей было много магометан, одним из них был Хаджимурат. Это был очень религиозный человек, он не ел свинину, не пил алкоголь и не курил. О приходил к нам часто после окончания войны. Как кадровый офицер Дагестанского казачьего полка он носил казачью униформу. Офицеры мусульмане считались особенно верными царю, и Хаджимурату выпала честь принадлежать к отряду охраны царя.

Он был мужественным и бесстрашным человеком, что однажды чуть не привело его к гибели. Он шёл вдоль берега Фонтанки и увидел человека, который упал с моста в реку. Видимо, Хаджимурат забыл, что на нём была тяжёлая униформа и что он и без униформы всё равно не умел плавать. Несмотря на это, он бросился в реку, чтобы спасти того человека. В конце концов, спасать надо было обоих. После окончания войны, которую русская армия позорно проиграла, мой отец пригласил несколько офицеров на завтрак с шампанским.

Среди них был молодой и очень красивый гвардейский офицер Василий Викторович Бискупский, которым я ещё в возрасте пяти лет была увлечена. Он выглядел очень импозантно, был образован и умён, что в те времена среди гвардейских офицеров не всегда было правилом.

Обычно они интересовались лошадьми и женщинами. Этими темами они ограничивались и в разговорах, так было принято. Некоторые из них проигрывались в карты так, что не оставляли семье ни кола, ни двора. Моё восхищение этим красивым офицером дошло до того, что я назвала мою куклу Иван Бискупский. В свои студенческие годы мой отец жил в Киеве в одной квартире со своим старшим братом Ильёй. В шляпном ателье неподалёку работала хорошенькая молодая девушка, у которой был очень красивый голос.

Её звали Анастасия Вяльцева. Дядя Илюша, который был большим поклонником красивых женщин, стал её первым возлюбленным. Много лет спустя, мои родители только что поженились, тётя Маня, двоюродная сестра моей матери, которая брала уроки у известного учителя пения Сонкина, рассказала об одной молодой женщине с прекрасным голосом, которую она там встретила. Её провожал после занятий некий Стабеус, элегантный гвардейский офицер. Это женщина была Вяльцева, она пела русские романсы и цыганские песни в сопровождении фортепьяно и была в Петербурге знаменитостью.

Влюблённая пара едет на тройке, они целуются, и светит луна. А на обратном пути всё было уже совсем по-другому, не так как вначале. Между тем офицер тот умер от сухотки спинного мозга, и его место возле Вяльцевой занял Бискупский. Он жил на широкую ногу, как многие офицеры он тоже играл в карты и делал долги. Вяльцева должна была много работать, чтобы оплачивать такой образ жизни. В Петербурге поговаривали, что украшения, которые она надевала во время концертов, были фальшивые.

Настоящие она якобы заложила. Моя мать бывала у неё тогда часто, и она тоже приходила к нам иногда к вечернему чаю. Поскольку Вяльцева происходила из простого народа, то не могла появляться в салонах для гвардейских офицеров. Бискупский вынужден был оставить гвардию, чтобы иметь возможность на ней жениться, и стал офицером регулярной армии. Когда Анастасии Вяльцевой было лет 40, она заболела лейкемией.

Было всё предпринято, чтобы её спасти. Был приглашён специалист по этим заболеваниям профессор Эрлих из Германии, который делал ей переливание крови. Первым донором была младшая дочь Кирхнера, владельца большой бумажной фабрики в Петербурге. Но ничто не могло ей больше помочь.

Мой отец, который знал её ещё с юности, часто садился у её постели и утешал. Она заранее всё расписала и отдала распоряжение относительно того, что после её смерти надо было сделать. Должен придти парикмахер и сделать ей определённую прическу.

Она выбрала платье, в котором хотела лежать в гробу. В день похорон Вяльцевой все улицы и балконы домов были полны народа, так популярна она. Несколько месяцев после её смерти Бискупский по приглашению моего отца жил у.

Он страдал в то время плевритом и носил в квартире чаще всего красный халат в белый горошек. Наша квартира состояла из двух отдельных частей, которые были соединены коридором. Если надо было перейти из одной части в другую, нужно было перешагнуть через ступеньку.

Бискупский жил во второй половине, и поскольку имелись две кухни, можно было для него отдельно готовить. К нему приходили друзья, и иногда мы не видели его целый день. После революции Бискупский был адъютантом великого князя Кирилла Владимировича, главы дома Романовых в изгнании. Эта организация находилась под наблюдением гестапо, и хотя Бискупский был там начальником, его самого контролировали два русских националиста.

Эти сотрудники были агентами гестапо. Оба эти агента участвовали в убийстве Набокова в спортивном дворце на Потсдамерштрассе. Как-то я заговорила с Бискупским очень открыто на его службе о положении в Германии. Он предостерёг меня, чтобы я была осторожной при таких разговорах, потому что Табарицкий, один из убийц Набокова, мог всё подслушать. До 11 лет я была в семье единственным ребёнком, и меня берегли как хрустальную вазу.

Потом родился мой младший брат Александр, на редкость красивый ребёнок. Я помню, как он показывал на свой нарыв на пальце, потому что ему было больно. К большому горю моих родителей он умер от крупа, не прожив одного года.

Я была до этого больна коклюшем и, видимо, его заразила. Трагическая смерть моего маленького брата усилила сверх всякой меры и без того совершенно преувеличенную боязнь моего отца, что со мной что-то случится. Если учесть, что он всё-таки был врач, эти невероятные страхи были несколько смешными. После смерти моего брата родители послали меня с моей воспитательницей Войтке на несколько недель к тёте Фанни, двоюродной сестре моей матери.

Она была вдовой, и у неё было четверо взрослых детей, все были студентами. К ним приходило много друзей, тоже студентов, и я была в восторге. От моей матери я получила за всю свою жизнь только две пощёчины, а мой отец был вообще категорически против битья детей. У нас не держали детей взаперти в наказание, но я чувствовала себя всегда взаперти. Моим младшим брату и сестре под влиянием революции давали свободу, я же должна была ещё долгое время играть свою роль.

В старой России не было обязательного школьного обучения. Существовали так называемые городские школы, что-то наподобие начальных школ с очень низким уровнем. Детей из более высоких социальных слоёв посылали в гимназии или приглашали домашних учителей, что со временем, правда, было всё реже.

Городские и частные гимназии были разделены строго по половому признаку, что после революции, разумеется, сразу изменилось.

Обычно учёба начиналась с 9 лет в подготовительном классе. Мой отец решительно не хотел подвергать меня опасности бесчисленных очагов заразы.

Поэтому в первые годы я приходила в школу сдавать экзамены экстерном. У меня не было никакого страха перед экзаменами, наоборот, они давали мне приятную возможность вырваться из моего ужасного заточения и пообщаться с ровесницами.

Сам экзамен мало интересовал меня — я была невнимательной, но, к счастью, достаточно способной, чтобы сдать экзамены без проблем. Часто я забывала вообще, зачем нахожусь в классе. Только с 12 лет я могла посещать 3-й класс частной гимназии Таганцевой.

Мой отец, тем не менее, под впечатлением ранней смерти сына Александра, по-прежнему не одобрял. Он меня очень любил, но был деспотом и не имел ни малейшего понятия о воспитании и психике ребёнка. Для меня дома поэтому царила невыносимая атмосфера. К счастью, моя мать настаивала на том, чтобы я наконец пошла в школу, и она смогла добиться. В мой первый школьный день гувернантка моей матери дала мне пакет леденцов на дорогу.

Я должна была их раздать моим одноклассникам, чтобы они хорошо ко мне относились. По одному этому можно судить, насколько разбирались окружавшие меня взрослые в педагогике. Зимой меня отвозила в школу моя бонна в закрытом экипаже с окнами. По дороге мы заходили в дом дирижёра Александра Хесина.

Это был двоюродный брат моей матери, он был женат на бывшей балерине. Они были знакомы с Козимой Вагнер и с дирижёром Артуром Никишем, который первым ездил с оркестром в полном составе и гастролировал по всей Европе. Я припоминаю, что Никиш был даже в Америке. Падчерица Хесина Лизутка училась в том же классе, что и я, поэтому мы всегда брали её с.

Когда мой отец однажды узнал, что у Лизутки насморк, он запретил её брать с собой, чтобы я не могла от неё заразиться. Это было абсурдом, ведь в школе мы всё равно были.

Коля Хесин, сын дирижёра, был совсем не богат, у него не было тёплой воды, не готовилось горячей еды, только бутерброды с колбасой и сыром. Поэтому мне у него очень понравилось. По крайней мере что-то совсем другое, спартанское — не то, что у нас дома. Коля был ещё студентом и был женат на Ксении, не еврейке, тоже студентке.

К ним приходили многие студенты, атмосфера была очень приятная. Когда она выступала в роли Анны Карениной по Льву Толстому, то надевала шубу моей матери.

Из окна экипажа я видела почти каждый день стоящего на углу недалеко от гимназии кадета, который, видимо, учился в соседнем кадетском корпусе. Он был немного старше меня, мы смущенно улыбались, но никогда не сказали друг другу ни слова. Многие дети не хотят ходить в школу, я же наоборот была просто счастлива, когда была в школе.

Не потому, что так хотела учиться, а потому что школа означала для меня свободу. Так мучительно я ощущала эту вечную опеку дома. Ещё сейчас у меня есть страх, с одной стороны, быть запертой, с другой стороны, я боюсь расстояний. Так далеко, до самой старости, доходит влияние моего ужасного воспитания. Я познакомилась в школе с Клеопатрой, её называли Клёпа, дочерью одного очень богатого восточного врача.

Уже тогда она писала стихи, читала запрещённые книги и была влюблена в собственного брата, который учился в дипломатической школе. Клёпа считала, что её большой палец на руке похож на его палец, и поэтому она целовала свой собственный палец.

Всё это мне очень импонировало. В 14 лет я была ещё совсем наивна, и Клеопатра посвящала меня в тайны сексуальных отношений. Она делала это особым поэтическим образом, как пример она брала опыление цветов. Для меня было полезно вообще что-нибудь узнать о подобных вещах, поскольку я не имела ни малейшего понятия об интимных отношениях между мужчиной и женщиной.

Если моя мать после её первого поцелуя спросила свою гувернантку, не беременна ли она, то можно себе представить полное неведение в этой сфере в те времена. Сестра матери Евгения Финкельштейн начала истерично кричать, когда её муж в брачную ночь попытался приблизиться к. Она подумала, что он сошёл с ума.

Лизутка, дочь дирижёра Хесина, была такой стыдливой, что муж никогда не видел её обнажённой. Всё происходило в темноте. Сильное впечатление произвела на меня Ирина Богданова. Ирина умела так косить глазами, что у её одноклассников мурашки по коже пробегали. Это не было болезнью, она просто могла своими глазами вращать так, что её зрачки сходились в середине, они доходили до самой переносицы. Мы отводили взгляд, так ужасен был этот вид.

Многие более впечатлительные барышни вздрагивали. Я думаю, она использовала эти косые глаза, чтобы запугать своих одноклассников, это было для неё своего рода оружием. Я раскусила её уловку довольно. Но потрясения от этих странно устроенных глаз никто не мог избежать. Учителя поэтому её недолюбливали. Мне вспоминалась горгона Медуза из греческой мифологии.

Если бы Ирина поставила зеркало перед своим носом, то сама превратилась бы в камень, потому что могла смертельно испугаться своего собственного вида. В остальном она была довольно симпатичная. Ученицей она была никудышной, но у неё уже были поклонники, и она вела довольно свободный образ жизни, чего мне тоже хотелось.

Я завидовала ей ещё потому, что у неё были старшие братья, и у них бывали вечера с танцами, на которые приходили друзья этих братьев. Эти молодые люди мне были очень интересны.

Почти все девочки были влюблены в какого-либо учителя. Я увлекалась учителем математики, он был инженер, очень некрасивый, похожий на поросёнка, но ведь он был учитель. Классная комната была квадратной, за партой сидели по две девочки. В углу за столом сидела классная дама Лидия Васильевна — маленькая, сутулая, рыжеволосая. Классная дама не была учительницей, её задачей было следить за тишиной и порядком в классе во время перемены.

Наша школьная форма состояла из коричневого платья и маленького чёрного фартука. Сестра моего отца, тетя Дора, была внешне очень импозантной. Она была не очень хороша собой, но всегда элегантно и прилично одета. Её муж был врачом из Одессы, специалистом по лёгочным заболеваниям. Я вспоминаю один прекрасный солнечный день, мне было тогда, кажется, около 14 лет. Мы звенели нашими медными кружками, призывали бросать в них копейки и давали жертвователям белые искусственные ромашки.

Мы были молоды, и нам было весело. После обеда я схватила эту кружку и пошла в Азовский банк, в котором мой дедушка заключал свои биржевые сделки. Банк находился на Замковой площади под аркадами, недалеко от Зимнего дворца.

Дедушка представил меня директорам, которые пополнили мою кружку золотой монетой в пять рублей. Гордая, принесла я свою тяжёлую кружку на следующий день в школу. До революции лучшие ученики гимназий награждались настоящими серебряными и золотыми медалями.

Когда я закончила школу, была в разгаре революция, и я получила только свидетельство, в котором стояло: Я была так погружена в мои мечты, что налетела на дерево и ударилась головой.

Лёжа на земле, я сказала матери: Меня принесли в гостиницу и вызвали врача. Вместо неё должны были обязательно позвать ко мне тётю Маню, сестру дирижёра Хесина, перед смертью я хотела с ней попрощаться. Когда появился врач и обследовал меня, он установил, что ребёнок здоров, зато у матери проявляются болезненные симптомы. Мы предприняли тогда поездку по Рейну. Пароход шёл на Кобленц, на нём вместе с нами находились дальние родственники моего отца, у которых был семилетний сын Павлик.

Вдруг он перегнулся через поручни и попытался достать до воды. Взрослые ругали его, а я пыталась его удержать. На что я ответила: В нашем экипаже мы поехали в театр и сказали кучеру, когда он должен за нами приехать. В середине представления у меня было ощущение, что я не могу глотать. Срочно вызванный врач поставил диагноз: Поэтому у меня была такая сухость во рту. Такие или подобные истории происходили нередко. Я не притворялась, я верила, что действительно умираю.

Это было что-то вроде истерики. В нашей семье было несколько случаев помешательства, во всяком случае, много странностей и чудачеств. Дочь брата моего дедушки попала в сумасшедший дом.

Борис Финкельштейн, мой двоюродный брат, сошёл с ума. Двоюродная сестра моей матери была тоже чудаковатой. Она была настолько не в себе, что выколола иголкой на руке имя своего возлюбленного. Когда рука опухла, можно было разглядеть буквы. Она была влюблена в том числе в дирижёра Александра Хесина и приносила ему завтрак в постель. Она была старой девой, очень умной, но невероятно некрасивой. Когда родилась моя сестра Елена, мне было уже 14 лет.

Моя мать была в ужасном состоянии, роды были очень тяжёлыми, и Елена была тоже трудной девочкой. В возрасте двух или трёх лет она замолчала, и никто не мог заставить её говорить. Когда мы были в Павловске, где часто проводили летние месяцы, мой отец вызвал психиатра. Елена могла говорить, но была сердита и не хотела ни с кем разговаривать.

Врач заставил её каким-то образом раскрыть рот. Наша дача была двухэтажной. Елена была ещё маленькой, она убегала наверх и звала маму, и мать должна была каждый раз идти наверх, чтобы её забрать, потому что вниз она сама не могла спускаться. В году сестра уехала очень вовремя в Англию. Позднее она стала диктором русскоязычного канала ВВС в Лондоне.

Её манеру говорить хвалили. Когда она стала взрослой, мы не слишком хорошо понимали друг друга. С ней всегда было много скандалов и ссор. При этом она была порядочным человеком. После войны она платила за нашу квартиру. Когда наша мать вернулась из Терезиена, сестра постаралась как можно скорее приехать из Лондона в Берлин, чтобы повидать нас, хотя воздушное сообщение было очень плохим. Несмотря на это, были постоянные скандалы. У неё была язва желудка, и она требовала, чтобы еда была готова к определённому часу.

Я не хотела, чтобы она гуляла с моей совсем ещё маленькой собачкой Бобой. Тогда она так разозлилась, что ругала меня по-русски последними словами. Я носила в то время её одежду, у меня совсем не было денег. Но после таких оскорблений я не хотела больше надевать её вещи.

Моя мать потребовала, чтобы сестра извинилась передо мной, тогда я могла бы вновь взять её блузки и юбки. Она извинилась, и я взяла вещи обратно. После войны она делала в Мюнхене политические доклады о временах нацизма. Когда я была маленькой, мы проводили лето, лучшие месяцы в году, на нашей даче в Павловске, вместо того, чтобы, как было принято, выезжать за границу. В Павловске, расположенном недалеко от Петербурга, было множество вилл. После революции оно было переименовано и называется теперь Пушкино, потому что Пушкин был воспитанником аристократического лицея, находившегося.

На даче был большой сад со множеством цветов и ягодных кустов чёрной, белой и красной смородины, крыжовника и малины. Были грядки с клубникой, огурцами и редиской, на которых мне разрешалось самой сажать. Яблоневые, грушевые и сливовые деревья росли рядом с цветочными клумбами, всё было в цвету. В больших количествах варились варенья и мармелады.

Женщины часами сидели в саду и чистили фрукты для варенья. Я изображала продавщицу цветов и ягод, надевала передник, а на голову — деревенский платок, брала две корзины и безмен.

Я ходила по саду и собирала цветы и фрукты, которые продавала. Знакомые часто приезжали на несколько дней и ночевали у. Так что у меня было достаточно покупателей, чтобы распродать все мои товары. Цены назначались в копейках, и взрослые играли в мою игру. Однажды моя мать с её бывшей старой гувернанткой и я с няней пошли на прогулку по Павловску. Люди, встречавшиеся нам, смеялись над этой странной процессией. Молодая женщина с ребёнком на руках стояла у окна и тоже смеялась.

Моя няня посмотрела на неё и сказала: Он был богатым купцом, она — красавицей. Ей было 35 лет, у неё были медного цвета волосы и чёрные. У них была трёхлетняя дочь и её летний сын от предыдущего брака, которого она пыталась прятать от людей. Она стыдилась его и не хотела иметь такого взрослого сына.

Он заикался и в других отношениях был не особенно презентабельным. Она была очень красива, и я была от неё в восторге. Пока она молчала, могла сойти за парижанку, так была хороша. Но когда открывала рот, то говорила с таким ужасным идишским акцентом, что хотелось заткнуть уши. Моя няня приложила немало усилий, чтобы я не поддалась её влиянию.

Я помню, что постоянно к ней бегала. В сущности, она была очень поверхностна, не начитана и вообще неумна. После революции я встретила её ещё раз в Берлине, но очарование исчезло. Идиш — ужасный язык для человеческого слуха, иврит же, напротив, необыкновенно красив.

Однажды во время одного религиозного праздника я слышала раввина. Конечно, я ничего не поняла, но слова звучали очень приятно. Владельцы дачи жили. У них было три сына, старшего звали Коля, ему было 16 лет, он был учеником юридической школы, носил униформу и готовился к карьере на дипломатическом поприще.

Он целовал дамам руку, что мне очень нравилось. Я всегда говорила о нём: В Павловске у меня был верный друг и спутник — Шарик. Однажды, когда я гуляла по саду, через дырку в заборе на наш участок прыгнул большой, лохматый пёс. Я испугалась — он был такой дикий. Я убежала в дом, моя мать обняла меня и успокоила. Потом я поняла, что он совсем безобидный и очень добрый, и между нами возникла большая дружба.

Шарик сопровождал меня по полям и лугам.

  • Гостиная знатной дамы для приема близких знакомых
  • Book: Галантные дамы
  • Журнальный зал

Он смотрел на меня снизу вверх, радовался, когда я смеялась, и вилял хвостом. Лето заканчивалось, дачи пустели одна за другой, окна закрывались и заколачивались гвоздями. Дни становились короче, листья начали желтеть и опадать, часто шли дожди. На дорогах можно было видеть большие повозки, запряжённые лошадьми, тяжело нагруженные всяческой домашней утварью и накрытые брезентом.

Это были вещи дачников, которые возвращались в город. Настало время и нам возвращаться в Петербург. Мы ехали до вокзала на извозчике, а Шарик бежал за повозкой с высунутым языком, весь растрёпанный и молча страдал всей своей бедной собачьей душой. Это было наше прощание, больше мы его никогда не видели. Много лет прошло с тех пор как я, лежа в огромной копне и устремив глаза в небо, вдыхала запах свежего сена и мечтала, полная счастья в своей детской невинности.

Васильки, ромашки… Ничто не возвращается, неумолимое время не стоит на месте. Была ли я действительно тем ребёнком? В певиц и в теноров я постоянно влюблялась. Однажды отец позвал меня к себе в комнату и представил знаменитому, но ещё очень молодому тенору Леониду Собинову.

Мои родители слышали его в опере и были в восторге от его голоса. Собинов принёс для моей матери орхидеи, отец дал мне эти цветы, а Собинов пожал мою руку. Это был великий день в моей детской жизни. Я была так горда, что сфотографировала этот букет на память. Я была очень мечтательным ребёнком. В моей фантазии я построила дом, в котором жили прекрасные певицы и мои любимые артисты. С ними всегда случалось что-нибудь трагическое, чаще всего из-за безответной любви.

Если мои герои были грустны, а это было постоянно, я утешала. Всё это происходило исключительно в моей голове. Я гуляла, погружённая в мои мечты, и не замечала ничего.

У меня были красиво наряженные куклы с холодными стеклянными глазами, которых я не любила. Вместо того, чтобы играть с ними, я вырезала портреты моих любимых артистов или членов царской семьи из открыток и выдумывала истории, которые с ними разыгрывала. Или же играла на пеленальном столике и вырезала из почтовых открыток деревню. Если по столу пробегал таракан, что случалось и в приличных квартирах, для меня это была собака, которая бежала по деревенской улице.

Комнаты были с очень высокими потолками, украшенными маленькими летающими ангелочками. Под роялем было моё разбойничье логово, под клавишами я повесила тонкое одеяло и сидела за педалями. Оттуда я намеревалась нападать на людей и грабить. Тётя Фанни, еще одна двоюродная сестра моей матери, хорошо играла на пианино. Когда она приходила к нам, мой отец просил её поиграть что-нибудь из Шопена. Я помню с тех времён сонаты Шопена, они связаны в моей памяти с детством.

Детские игры назывались поэтично — горелки: Я читала приключенческие истории Майн Рида и детские романы писательницы Чарской.

Я всегда хотела быть мальчиком. Я лазала по заборам, и моим самым большим желанием было стать солдатом. С моей двоюродной сестрой я играла в оловянных солдатиков.

Мы играли в войну и устраивали военные сражения. Я всегда хотела иметь трёхногую собаку, чтобы её баловать, и мой долг был бы ухаживать за. В моей памяти возникает одно дальнее путешествие, в котором я была в детстве. В царской России летние школьные каникулы длились три месяца. Пристрастием большинства богатых буржуа было выезжать на это время за границу, хотя в России было много красивых мест. Например, я никогда не бывала на Кавказе или в Крыму, а каникулы проводила чаще всего в Швейцарии, Германии или Австрии.

Мне было 13 лет, шел год. В июле того года мы поехали в Аксенштайн, что в немецкой Швейцарии. Это был небольшой курорт, расположенный высоко в горах, недалеко от Люцерна. Мой отец недолго был с нами, он скучал за границей и читал целыми днями газеты.

Я никогда не любила газеты, не читаю их и. Это очень огорчало тогда моего отца, он считал, что интеллигентная девочка должна знать, что происходит в мире. Как раз в это время пришла весть, что кронпринц Фердинанд австрийский и его жена убиты сербским анархистом в Сараево. В августе года началась Первая мировая война. Германия была в союзе с Австрией, Россия — с Сербией. Отношение к нам немецко-говорящих швейцарцев изменилось молниеносно. Персонал в гостинице обращался с нами невежливо. Мы старались на улицах не говорить между собой по-русски, чтобы избежать неприятных ситуаций.

Мы хотели как можно скорее обратно в Россию, но из-за войны не могли ехать через Германию. Нам также не могли прислать деньги из России — переводы больше не принимались. Связь с Россией была прервана. Моя мать решила ехать в Терите, в французскую часть Швейцарии, где находились родственники её сестры Евгении, семья Финкельштейн.

Тем временем мой отец был призван в армию, и в ранге капитана находился в кавалерийском гвардейском царском полку. Сохранились его фотографии, где он сидит на коне. У меня была фотография, где мой отец в ставке Верховного главнокомандующего вместе со своими товарищами по гвардейскому полку сидит прямо рядом с царём Николаем. В те времена отец носил огромные усы. Эта фотография была помещена в книге, выпущенной к юбилею гвардейского полка.

Когда отца хоронили в е годы в Берлине, многие бывшие гвардейские офицеры стояли у его могилы по обеим сторонам. Когда после Второй мировой войны приехал из Латинской Америки мой брат, чтобы повидать меня, я подарила ему эту книгу с фотографией нашего отца рядом с царём. Перед отъездом из Петербурга в году мой отец отнёс все драгоценности моей матери, которые оценили в тысяч рублей, в Государственный банк и получил за них расписку.

Он надеялся таким образом сохранить их в безопасности. После революции эта расписка не имела, разумеется, никакого значения. Тот клочок бумаги — это всё, что нам осталось от драгоценностей моей матери.

Отец моего дяди Михаила получил как врач за свои заслуги, несмотря на то, что был евреем, потомственное дворянское звание. На все их вещи, на бельё, посуду была нанесена дворянская корона. Было странно и неприятно видеть, как они этим дворянством кичились.

Во французской Швейцарии русских не ненавидели, поскольку Франция, как и Россия, входила в Антанту. Швейцария тоже была тогда терзаема внутренними противоречиями. Мы совершали дальние прогулки по берегу Женевского озера и видели Шильонский замок, в котором в — годах был заточён Франсуа де Бонивар, борец за независимость Женевы. В гостинице, в которой жили Финкельштейны, остановились несколько русских аристократов, среди них госпожа Мария Павловна Родзянко со своими двумя младшими сыновьями, Сергеем и Виктором, граф Штенбокфермер и княгиня Энгалишен с летней дочерью, болезненной бледной девушкой.

Старший сын госпожи Родзянко Михаил стал впоследствии министром в кабинете Временного правительства Александра Керенского. Моя мать не хотела одна с детьми совершать это небольшое кругосветное путешествие из Швейцарии в Россию.

Мне было тогда 13 лет, моей младшей сестре 2 или 3 года. Мы присоединились к Финкельштейнам. Глава семьи, мой дядя Михаил Финкельштейн, тут же принял командование над группой путешественников. Он постоянно считал своих овец и ужасно сердился, если кого-то не хватало. Мария Родзянко, обладавшая громким басом, была восхищена этим красивым мужчиной и его организаторским талантом.

Но мой дядя вообще недолюбливал и избегал женщин, он был женат и гордился своими четырьмя детьми. Так началось наше путешествие на родину. Мы должны были сделать большой объезд вокруг Германии, чтобы попасть домой. Нашей первой остановкой был Милан. Я хорошо помню превосходное спагетти в ресторане, но знаменитых произведений искусства и великолепных церквей я определённо не заметила.

Проехав через всю Италию, мы прибыли в Бриндизи, тогда это был захолустный городишко на юге Италии. Было ужасно жарко, в узких улочках сидели нищие, прислонясь к стенам домов, мухи липли к их лицам. На улицах продавали жареные каштаны, которые готовились тут же на открытом огне. На корабле мы приплыли в Салоники. Загорелые греческие мальчики плавали в гавани вокруг корабля и ловили ртом монеты, которые им бросали пассажиры. Спустя некоторое время мы прибыли в сербский город Ниш, в котором всё было невероятно убого.

Я вспоминаю неопрятную гостиницу и грязный туалет, в котором перед унитазом были приделаны для ног две возвышающиеся каменные плиты. Когда наша русская группа приехала в Ниш, в местной прессе появилось сообщение: Сыновья госпожи Родзянко вовсю развлекались, ведь они-то знали, кто на самом деле были Финкельштейны.

Они везде ходили с этой газетой и показывали её. На пути между Нишем и Софией под одним из железнодорожных вагонов был обнаружен вооружённый ножом преступник.